Женское лицо европейского хоррора

1. Концепция
2. Телесность как один из основных инструментов визуального воздействия на зрителя
3. Стадия "зеркала"
4. Давайте посмотрим на экран
5. Мы давно хотели про это сказать
6. Место женщины
7. Не феминизмом единым
8. Заключение

Существует два распространенных стереотипа про жанр хоррор: первый – что это «низкий» жанр и второй, что хорроры не интересны женской аудитории.

«Золотая пальмовая ветвь» 74-го Каннского кинофестиваля разбила оба эти стереотипа очутившись в руках Жюли Дюкорно первой в истории главного фестиваля планеты женщины режиссера соло забравшей приз, да еще и за боди-хоррор, один из самых спорных и нишевых поджанров фильмов ужасов. А недавний сумасшедший зрительский успех (правда, я уж и не помню, когда было, что каждый твой знакомый, сходивший уже на этот фильм, первым своим долгом считал посоветовать тебе сделать тоже самое, причем немедленно) «Субстанции» Корали Фаржа созданным в виде все того же нишевого боди-хоррора уже жирно намекает на то, что жанр переживает ренессанс, причем ренессанс именно женский.

Исторически женщин в хоррорах действительно было немного, точнее немного в числе их создателей, а вот на экране – пожалуйста. Их убивали, пытали, обездвиживали, раздевали и унижали, еще лучше, если читалось между строк, что женщина получает втайне от всего этого извращенное эротическое удовольствие, диктуемое, конечно же ее природой. «Мучай женщину!» - таков известный совет, данный великим Альфредом Хичкоком. Существовало даже несколько базовых типов роли женщины в хорроре, таких, например, как

сакральная жертва – девушку приносят в жертву какой-то сверхъестественной силе или монстру, чтобы сменить его гнев на милость, таким образом женщина здесь просто предмет, обменная единица, позволяющая наладить связь мужчин с потусторонним миром или файнал герл – последняя выжившая героиня, тут как правило есть нюансы, выживает не сильнейшая, а та, что наиболее соответствует патриархальным догмам и моральным устоям, паинька, тихоня, послушная, покладистая, остальные же жестоко расплачиваются за свое непристойное и нарушающее табу патриархата поведение. Классический пример — Хеллоуин (1978).

Что же изменилось с приходом в жанр женщин – режиссеров? Какими теперь показаны женские образы и где их место? Чем и главное как нас теперь хотят напугать? Получилось ли вывести хоррор из кризиса затасканных из фильма в фильм образов и предсказуемых скримеров? Удалось ли наконец избежать мейл гейза? На все эти вопросы мне очень захотелось найти ответы, изучив европейские хорроры последних лет за авторством женщин режиссеров и проследив их творческий путь. На все эти вопросы мне очень захотелось найти ответы, изучив европейские хорроры последних лет за авторством женщин режиссеров и проследив их творческий путь. Просмотрев знаковые работы таких режиссерок как Жюли Дюкорно, Кароли Фаржа, Прано Бэйли-Бонд, Элис Лоу, Роуз Гласс, Малгожаты Шумовской и Агнешьки Смочиньской я пришла к выводу, что у них есть общие черты, такие, например, как переосознание телесности, встреча со своим Я, использование пространства как метафоры состояния персонажа, а также много рассуждений на тему психоэмоциональной природы страха, природы современного феминизма и постгуманистические настроения.

Если мы обратимся к истории искусства, то увидим, что художницы очень часто прибегали к образу тела как одному из основных художественных средств. Возможно, корни стоит искать еще в античности, где дух отдали мужчинам, а тело как синоним несовершенства – женщинам, тем самым исключив их из идиллического.

Перевоплощение святой ОРЛАН (1990), ОРЛАН

Плюсуем сюда табуированность женского телесного опыта, а зачастую даже демонизацию таких физиологических способностей женщин как возможность беременеть и менструировать и получаем скопившуюся столетиями невысказанность и желание наконец отрефлексировать и быть при этом услышанными.

Приди ко мне (2019), реж. Малгожата Шумовская

Поэтому выбор режиссерками именно боди-хоррора как одного из основных жанров для высказывания кажется вполне осознанным и логичным. «Ужас» быть человеком в боди-хорроре означает быть прежде всего телом и, следовательно, быть уязвимым» [2], а здесь женщинам есть, что рассказать.

Дюкурно, например, ловко использует жанр и ужасные метаморфозы с телом как метафору женского пубертата и телесных изменений, связанных с взрослением еще в своем первом коротком метре «Джуниор». 13-летняя главная героиня Жюстин проходит этап подростковых телесных трансформаций, но здесь в гротескно-преувеличенном формате. Покрывается струпьями и слизью, отслаивает от себя куски кожного покрова и в итоге еще подхватывает кишечный грипп со всеми вытекающими.

В конечном итоге она сбрасывает кожу как бы символизируя перерождение из девочки-пацанки, тусующейся с парнями в роли такого же «своего парня», отказывающейся снимать свою оверсайз куртку, которая выглядит скорее как дом-раковина и рыгающей у доски в канонически женственную девушку, начинающую привлекать все тех парней-корешей уже в романтическом плане.

В первом своем полном метре «Сырое» Дюкурно идет дальше. Теперь метафорой взросления станет каннибализм. Девушка вегетарианка, оказавшись в жестко-иерархическом обществе студентов ветеринарного колледжа, на обряде инициации обязана съесть сырое мясо, делает она это через силу, но, чтобы выжить в этой стае (а на сравнение группы студентов с животными нам намекают множество раз) и занять определенный социальный статус другого пути нет. С этого момента с ней начинают происходить метаморфозы, в этот раз в отличие от «Джуниора» в основном психического, а не телесного толка, но тела других станут топливом.

Через искромсанное тело отца в мощнейшей финальной сцене картины Дюкурно передает то, что так сложно сформулировать через текст, но так хорошо каждый из нас сразу считывает с экрана, визуализация понятия "каннибализм поколений". Раны как результаты ошибок и травм, которые родили смогли как-то преодолеть, но от которых они не смогут тотально защитить своих детей, могут лишь оберегать на время, но выйдя в большой мир, им придется самим разобраться, что делать и получить свои жуткие шрамы.

Корали Фаржа еще одна французская авторка неслучайно также выбирает жанр боди-хоррора, чтобы поговорить о том, что телесность рождается в культуре, образы тела формируются и конструируются в нашем сознании и мы видим тело через призму культурных представлений о теле.

В «Субстанции» жанр фитнес-шоу и жанр боди-хоррора становятся двумя сторонами одной медали. И там, и там, если перебрать получается монстр. Фаржа не отказывается от пресловутого мейл гейза, а берет его в качестве художественного приема, доводит до гротеска и тем самым до абсурда. От преувеличенных акцентов на ягодицах, губах и груди прекрасной Сью в какой-то момент начинает тошнить также, как от сморщенного по-ведьмински состаренного тела Элизабет и вываливающихся внутренностей.

Монстр — это фигура, которая исключена из общества, потому что она провоцирует хаос, у монстра все не на своих местах, а нас очень тревожит нарушение привычного порядка. По этой же причине экскременты, пот, кровь, рвота нарушают фундаментальные оппозиции я/не я, внутренне/внешнее, живое/мертвое.

Кровь, которая обычно льется рекой в хоррорах тоже вполне для женщин привычное художественное средство, мы толерантны к ней с подросткового возраста.

В дебютной работе британской режиссерки Роуз Гласс «Святая Мод» сюжет иронично сводит религиозную фанатичку Мод медсестру по уходу за умирающими и как раз умирающую от рака хореографа Аманду. Для Мод, согласно христианским канонам, тело — это лишь временная оболочка и, чем больше страдает тело, тем выше потом воспарит душа. Мод всячески пытает себя, тем самым считая, что очищается от грехов. Временами испытывает религиозный экстаз сродни эротическому, который пугающе деформирует ее лицо, а еще слышит голос Бога (спойлер-это ее голос в ее же голове).