Концепция исследования
Что Вы себе представляете, когда слышите слово архив? Может быть, в Вашем воображении сразу всплывает старый фотоаппарат или какая-нибудь коллекция фамильных сервизов, обычно пылящихся на чердаке. Мы привыкли мыслить средства и способы архивации в первую очередь как материальные объекты, в то время как наше тело может выступать уникальным, постоянно трансформирующимся, живым архивом, вокруг которого во многом формируется наша же идентичность.
Если обратиться к одному из самых известных феноменологов, работающих с вопросами телесности, то есть к Мерло-Понти, то можно рассмотреть наше тело не просто как проводник чувственных ощущений, а как уникальную структуру, которая буквально создаёт для нас мир таким, каким мы его себе представляем. Во многом явно вдохновлённый концепциями сенсуалистов, писавших ещё в эпоху Просвещения, Мерло-Понти также считает, что абсолютно все наши знания, не только чувственные, порождены телом, и чем больше вариаций этих первичных ощущений мы создаём, тем шире становится наша уже аналитическая картина мира. То есть мы, люди, не в силах воспринять, а уже тем более осмыслить мир напрямую: любую полученную информацию мы получаем как отклик нашего тела. Сама способность к рефлексии не берётся из ниоткуда, а основана на способности тела обратить свой взор обратно на себя, тем самым позволяя нам иметь абстрактные, комплексные идеи, осмысливая их посредством отличия от наших первичных ощущений, получаемых телом. То есть Мерло-Понти отдаёт заслугу нашего мышления телу, говоря о том, что стоит мыслить тело не как заключённое в мире, а как способ создавать мир вокруг себя, тем самым буквально присваивая его.
Что же вообще можно считать памятью тела? Исследователи Андреас Буллер и Андрей Линченко пишут о том, что любой след, оставляемый на человеческом теле, является уникальным соединением материального отпечатка истории, который трансформируется и поддерживается нами в настоящем, выстраивая уже совершенно возможно новую и уникальную систему представлений о прошлом. Память тела представляется особым уровнем восприятия, который иногда даже может конфликтовать с конвенциональной или исторической хронологией, тем самым помогая осмыслять те или иные события, сохраняя связь между интуитивным бессознательным тела и уже осознанной рефлексией (основанной во многом на нём же).
Джульетта Сингх в книге «No Archive Will Restore You» мыслит архив как необходимую вещь для каждого человека и говорит про него как про возможность поддерживать связь с миром, которую человеку сложно сознательно, то есть рационально выстроить. Но зачастую человек сталкивается с тем, что этот телесный архив оказывается очень хрупким, необтекаемым, вечно грозящимся уколоть и ткнуть в позабытую рану. Если человек позволит себе находиться в гармонии со своим архивом и проявит ту степень чувствительности, позволяющую открывать подобные структуры, то он уже не откажется с ним взаимодействовать.
А Дженнифер А. Ли в своей работе «Producing the Archival Body» рассказывает о телесном включении и включении в целом архиватора как деятеля и работника, собирающего архив. Но ведь человек волей-неволей априорно является хранителем и деятелем порядка своего архива, а значит, мы не можем оставаться безучастными по отношению к нему.
Создавая работу, я уделила большое внимание её практической части и собрала множество анонимных историй реальных людей, на примере которых мы можем проследить, как работают те или иные виды памяти, запечатлённые в теле, и как мы их можем классифицировать. Для себя я разбила все случаи, которые удалось собрать, на 5 категорий, которые бы хотела более узко изучить.
Рубрикатор 1. Новый нарратив вокруг себя 2. След болезни 3. Отпечатывающиеся истории 4. Намеренное вплетение собственного
Новый нарратив вокруг себя.
Ханне Лорек в своей книге «Archives of the Body» акцентирует наше внимание на том, что мыслимого, априорно данного нам тела как такового не существует. Любое тело существует только как идея, попадающая в наше сознание, а это значит, что тело есть совокупность как рефлексивного, так и стороннего взгляда, которые и формируют наше восприятие о теле.
Здесь я хотела бы привести пример как нарративы могут выстраиваться вокруг нашего тела, зачастую споря с имеющийся или даже создавая новую идентичность.
В детстве Ангелине в лагере сломали нос, теперь она гордая обладательница выразительного носа с горбинкой. Окружающие часто связывают его с принадлежностью к восточной национальности, тем самым выстраивая вокруг её личности совершенно чужой ареол идентификации. Включаться ли в эти чужие интерпретации человеку, вокруг которого они строятся, — это уже другой вопрос, но вопрос возможности построения таких интерпретаций очевиден.
Французский философ Мишель Фуко писал о невозможности существования субъекта вне выстраиваемых вокруг него общественных суждений и интерпретаций. Вторжение чужих нарративов посредством наблюдения за телом в нашу личность неизбежно.
След болезни
Бессел ван дер Колк в своей книге «The Body Keeps the Score» уделяет особое внимание способности травмы проникать и оставаться в нашем теле спустя годы после событий, нанёсших нам психологический урон. А Катрин Малабу, дополняя его, говорит о том, что травма, запечатываясь в нашем теле, может формировать новую болезненную, выделившуюся в отдельное существо идентичность, которая будет сопровождать человека, пока он не дистанцируется и не перестанет вовлекаться в травму прошлого, что сделать зачастую практически невозможно, особенно если эта травма осталась зримой на теле в виде нестираемого отпечатка.
Здесь я привожу личную небольшую историю о том, как моё обсессивно-компульсивное расстройство отпечаталось у меня на пальцах. В самые худшие периоды регресса заболевания я каждый день маниакально спиливала ногти под корень до крови, в страхе, что туда может попасть грязь. Прошло много лет с тех пор, как я уже так не делаю, но красные окаймления у края каждой моей ногтевой пластины всё ещё остаются со мной, неизбежно напоминая о моём недуге.
Человек, пожелавший остаться анонимным, делится своими отпечатками самоповреждений. Меня волновал вопрос: как человек перенаправляет свой гнев внутрь себя и приносит ли ему это кратковременное облегчение? Участник исследования пишет о том, что самоповреждения стали интуитивной попыткой уберечь людей, на которых могла быть нацелена агрессия ранее. Выливая поток эмоций на себя же в виде саморазрушения, человек не чувствует облегчения, скорее переполняющую злость сменяет полное опустошение.
Пьер Жане в своих работах выделяет недосягаемость травматического события, ушедшего в прошлое, как один из основных факторов формирования травматической идентичности, о которой говорилось ранее. Шрамы, повреждения, какие-либо отпечатки травмы неизбежно возвращают человека в перманентное состояние рефлексии над событием, которое он уже не может вспомнить в полной мере, что порождает искажение, отрывочно-логичное восприятие травматического опыта. Многие исследователи отмечают у людей, склонных к селф-харму, особенную отдалённость памяти от предшествующего опыта и выделяют невозможность вернуться к настоящему проживанию травмы как причину для повторения самоповреждающих действий.
Таким образом, мы можем сделать вывод, что главное в работе с травматическим опытом — это снизить разрыв между травматическим событием как таковым и его последующим восприятием самим человеком.
Запечатывающиеся истории
Эдвард Кейси, Ричард Шустерман и Пол Коннертон разбирали способность тела к архивации не только как пассивное хранилище, а осмысляли его в активной позиции выполнения действий, которые сами по себе формируют память. То, как мы сидим или держим ложку, и то, как мы неустанно продолжаем это делать, свидетельствует о прямой вовлечённости тела в формирование и поддержание наших историй. Тело зачастую формирует свой же архив.
Анонимная история. «Ступни»
Когда стукнул пубертат, я резко пошла в рост и вымахала до 178 почти сразу. Выросли и мои ноги. До 41-42 размера. Поиск обуви превращался в безумный квест. Денег у родителей было немного, а обувь приходилось менять чаще обычного - мое плоскостопие ее просо уничтожало.На мой размер в нужном ценовом диапазоне красивой обуви было немного (если она вообще была). И я, как дурочка, принялась хитрить, выбирая чуть более красивую и не очень подходящую мне обувь. Бродила по Локомотиву (так называется в нашем городе рынок с одеждой, на котором нужно стоять на картонке под «ой, да кто на тебя смотрит» от мамы. И искала туфли в школу. И сапоги. Ох, женские сапоги на 42 размер выглядели тогда особенно некрасиво. Теперь я смотрю на свои ноги - двойная косточка, небольшой вальгус, слепленные пальцы и вспоминаю, что когда-то красота мне была важнее удобства. И радуюсь, что сейчас не так.
А Элизабет Гросс, в свою очередь, размышляет об уникальной человеческой способности связывать абстрактное и нематериальное (называет это «идеальным») с земным и телесным. Способность человека цепляться восприятием за материальные отпечатки, которые становятся хранителями памяти, позволяет прикоснуться к душевным хроникам. В своей книге «Бестелесное» Гросс приводит аргументы против господства разума над телом или тела над разумом, говоря, что одно всё равно нельзя помыслить без другого. Память неизбежно проявит себя в носителях, что и делает её видимой и позволяет нам мыслить её. Память через тело, тело через память.
«Шрам от первого бритья»
Мне было 14, когда волосы на ногах начали смущать. Было стыдно надевать шорты. Дома со мной об этом никто не говорил, так что я просто нашла мамину бритву и решила попробовать побрить ноги. Ситуация осложнялась тем, что у меня уже был большой минус, а в душе я была без очков. Первые движения были осторожными, к потом я осмелела. Раз - оставила первую царапину у щиколотки и даже не почувствовала, два - и содрала кусок кожи так, что по ноге заметно потекла кровь. Теперь каждый раз, когда я вижу этот выпуклый шрам прямо на голени, я вспоминаю тот момент — нетерпение, страх, предвкушение. Ну и ноги брить стало сложнее.
«Есть шрам от капли свинца. Не лёгкие времена для семьи были. Мама была вовлечена в подобие секты религиозной направленности. Они практиковали очищение через отливание. Это когда расплавленный свинец выливают в ёмкость с водой над головой человека. Чем острее форма, тем больше негатива. Этот кусочек заворачивали в белую ткань и говорили положить под подушку.»
«Море» На правом боку у меня есть пятно в виде кляксы, где кожа темнее, чем на остальном теле. Оно со мной было не всегда. Кода я была маленькая, получилось так, что на море я съездила целых три раза за лето. Я очень сильно загарела и часть этого загара так и не сошла. Сейчас, когда я смотрю на это пятно, я вспоминаю о том замечательном лете, проведенном с семьей. Я вспоминаю каменные пляжи Черногории, яркие морские рифы Египта и теплое солнце Занзибара.
