Переосмысление Викторианского костюма в коллекциях Dilara Findikoglu

Последние пять лет в моде, кино и массовой культуре устойчиво возвращается эстетика Victorian Gothic. Фильмы «Грозовой перевал» (2026), «Франкенштейн» (2025), а особенно «Носферату» (2024) задали визуальный язык «тёмного романтизма» — высокие воротники, вуали, корсеты, чёрный шёлк и кружево. Одновременно на красных дорожках звезды (Марго Робби, Дженна Ортега, Charli XCX) используют готический костюм как способ говорить о сложных эмоциях: тревоге, утрате, женской силе и сексуальности вне цензуры. В подиумной моде эту линию развивают Alexander McQueen (исторически), Dior и — наиболее ярко — молодые дизайнеры, среди которых выделяется Dilara Findikoglu

Выбор Дилары Финдикоглу как центрального объекта исследования обусловлен её стремительным взлётом за последние 3–4 года. В отличие от многих коллег, она деконструирует их через латекс, вырезы и религиозный китч, возвращая моде театральность и нарратив. Её работы — идеальный кейс для вопроса: почему Victorian Gothic сегодня снова становится языком протеста и самоопределения?

Отбор материала для исследования строился на принципе концентрации вокруг наиболее выразительных и «говорящих» проявлений этой эстетики. Параллельно в поле зрения попадали образцы «высокой готики» на подиумах McQueen и Dior — для понимания широты явления. Однако ключевым принципом стал выбор тех вещей, где викторианская отсылка работает на конфликт и переосмысление. Вне визуального ряда исследования остались исторические референсы — всё внимание сосредоточено на моментах разрыва, столкновения эпох и материалов

Работа с текстовыми источниками строилась на сочетании трёх типов материалов. Во-первых, это историко-костюмные исследования (такие как каталог выставки «From Queen to Empress»), дающие точное знание о крое, тканях и правилах викторианской одежды. Во-вторых, актуальная модная пресса и культурная критика последних двух-трёх лет, где фиксируются текущие тренды и обсуждаются показы Дилары. В-третьих, интервью и высказывания самой Дилары Финдикоглу, позволяющие понять её собственную оптику

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять природу текущего «готического возрождения». Как отмечает The Walrus, викторианская эпоха была временем, когда смерть не прятали, а «одевали в кружево, шёлк и бархат». После смерти принца Альберта королева Виктория носила чёрный траур сорок лет — «она бродила по залам Букингемского дворца как призрак скорби». Сегодня, как пишет издание, мы переживаем похожий момент: пандемия, миллионы смертей, рост тревожности заставили культуру снова посмотреть смерти в лицо

Викторианская эпоха, названная так по имени королевы Виктории, правившей с 1837 по 1901 год, была временем жёсткой регламентации как общественной жизни, так и внешнего облика. Именно в эти десятилетия сформировался костюм, который сегодня ассоциируется с «готической» эстетикой: корсеты, многослойные юбки, глухие воротники, траурный чёрный цвет и кружево. Однако за этой узнаваемой картинкой стояли страх смерти, дисциплина женского тела и романтизация тьмы

Центральным событием, определившим визуальный язык Victorian Gothic, стала смерть принца Альберта в 1861 году. Королева Виктория, потерявшая мужа, погрузилась в траур на долгие сорок лет — до самой своей смерти. Она носила только чёрное, причём чёрное строго определённых оттенков и фактур: матовый креп, тяжёлый шёлк, никаких блестящих поверхностей. Её пример оказался настолько заразительным, что траур превратился в целую индустрию

Женское тело с детства подчинялось корсету. С появлением металлических люверсов в 1840-х годах корсеты стали затягивать значительно туже, чем раньше. Девочек начинали корсетировать с пятнадцати лет, и в модных школах существовала практика уменьшения талии на дюйм в месяц. Поверх корсета надевали сначала несколько нижних юбок, а с 1856 года — кринолин, каркас из стальных обручей, который мог достигать больше трёх с половиной метров в диаметре. Несмотря на всю опасность конструкции, кринолин оставался обязательным для женщины из среднего и высшего класса до конца 1860-х, когда его сменил турнюр — пышность, перенесённая на спину, при том, что спереди юбка стала узкой Силуэт постоянно менялся, но неизменным оставалось одно: женское тело должно было быть неестественно, архитектурно, сконструировано

В литературе расцвёл готический роман, книги населяли воображение призраками, вампирами, безумными учёными и раздвоенными личностями. В архитектуре царила неоготика — остроконечные арки, высокие шпили, мрачные соборы, напоминающие о средневековье. В живописи — прерафаэлиты с их вытянутыми бледными женщинами, распущенными волосами и сюжетами из Данте и средневековых легенд. Смерть не прятали: существовала практика посмертных фотографий, где умерших снимали как живых — сидящими в креслах, с раскрытыми глазами; волосы умерших вплетали в кулоны и броши; украшения из гагата были полноценным траурным кодом

Почему викторианское общество, такое респектабельное и чопорное снаружи, оказалось так одержимо тьмой и смертью изнутри? Ответ лежит в самой структуре эпохи. Это было время стремительной индустриализации, урбанизации и роста научного знания, которое подрывало религиозную картину мира. Смерть перестала быть «уходом в лучший мир» и стала тревожащей неизвестностью. При этом умирали часто и массово — от туберкулёза, холеры, скарлатины, тифа. Страх невозможно было устранить, но можно было облечь его в форму ритуала, красивого жеста, тщательно прописанного правила

В интервью Another Magazine она прямо говорит, что её коллекция Autumn/Winter 2023 родилась из ярости, вызванной протестами в Иране после смерти Махсы Амини. Её ответом стала коллекция, которую она описывает как «ритуал возвращения наших тел себе». Волосы, ставшие символом протеста в Иране, появляются в её коллекции запутанными под тюлем, а финал — платье, «окружённое двумя сотнями викторианских ножей», напоминает о цене свободы

Переплетая элементы исторического костюма с откровенными силуэтами в бельевом стиле, коллекция исследовала идеи заточения и освобождения через различные формы одетости и раздетости. Черная кожа и тяжелая шерсть уступали место более легким, прозрачным образам с корсетами; латекс и цепи отсылали к эстетике бондажа, а мотивы расстегивания молний и пуговиц достигли кульминации, когда несколько моделей начали снимать с себя слои одежды прямо посреди зала. Как и всегда у Финдикоглу, это было скорее завораживающее театральное действо, нежели просто модный показ