Рубрикатор
- Концепция
- Исторический контекст
- Норма рационального жеста
- Разрушение нормы
- Орнаментальная деформация
- Трагическая пародия
- Голоса одного кризиса
- Линия Шиле
- Заключение
- Библиография и источники
Концепция
В культуре Вены 1900-1910 годов формируется визуальная дисциплина, которую можно назвать рациональным жестом. Её признаки просты: линия подчинена правилу, форма замкнута, орнамент организует поверхность, не разрушая целостности фигуры. Даже у Климта, покрывающего тело плотным узором, под орнаментом остаётся тело, а в теле субъект. Рациональный жест гарантирует присутствие человека.
Эгон Шиле разрушает эту систему, сохраняя её внешние приметы. Он рисует узнаваемое тело, но оно утрачивает замкнутость и целостность. Контур становится ломаным и дергающимся, кисти и стопы гипертрофируются в автономные орнаментальные узлы, лицо оказывается не важнее локтя или ребра. Это тело не населено. Это пустая оболочка из которой все живое. Именно эту пустоту Шиле делает содержанием своих работ.
Главный инструмент Шиле это орнаментальная деформация. Он применяет орнамент не к фону и не к одежде, а к самому телу. Ребра становятся механической насечкой, локти и колени превращаются в сломанные архитектурные конструкции, пальцы сплетаются в узлы без анатомического аналога. Орнамент перестаёт быть украшением и становится каркасом, который разрушает рациональную анатомию изнутри.
Исторический контекст
Эгон Шиле — австрийский художник-экспрессионист. Его стиль отличается нервной, ломаной линией, деформированными телами, острыми углами и отсутствием анатомической гармонии.
1910-1918 годы — время распада Австро-Венгерской империи и Первой мировой войны. Вена, где работает Шиле, становится центром кризиса классического рационализма. Фрейд публикует работы о бессознательном и травме, Лоос выступает против орнамента, Шёнберг разрушает тональную музыку. В 1912 году Шиле попадает в тюрьму по обвинению в аморальности, что напрямую отражается в его рисунках. В 1915 году его призывают на фронт, но он избегает прямых боёв, продолжая рисовать. К 1918 году империя рушится, а сам Шиле умирает от испанского гриппа, который уносит больше жизней, чем война. Это время, когда вера в разумное устройство мира, человека и тела окончательно исчезает.
Норма рационального жеста
Чтобы понять, что разрушает Шиле, нужно сначала описать норму. В венской культуре 1900-1910 годов господствовал контроль над формой: линия подчинена правилу, форма замкнута, орнамент не разрушает целостность объекта. В архитектуре Отто Вагнера это прямые углы, чёткие пропорции и модульный повтор. Здание выглядит как управляемая форма, где орнамент лишь подчёркивает конструкцию, а не спорит с ней.
Синагога Rumbach Street synagogue 1872 г.
В живописи Густава Климта орнамент словно окутывает поверхность, но под ним тело остаётся нетронутым. В «Поцелуе» женская фигура почти сливается с узором, но её лицо, рука и ступни сохраняют свою выразительность. Орнамент у Климта как бы одевает тело, но не заменяет его. Зритель никогда не сомневается: под узором скрыто тело, а в теле личность. Рациональный жест обеспечивает ощущение присутствия человека через замкнутый контур, пропорции и орнамент как украшение. Именно эту уверенность Шиле будет последовательно разрушать.
Густав Климт «Древо жизни» 1909 г.
Разрушение нормы
Шиле не отказывается от тела. Он продолжает рисовать фигуры, которые легко узнать: у них есть голова, торс, руки и ноги. Но это внешнее сходство оказывается обманчивым. Контур, который у Климта был плавным и замкнутым, у Шиле становится ломаным и дергающимся. Линия не завершает тело, а обрывается там, где должна была встретиться сама с собой. Пропорции больше не работают. Кисти рук и стопы ног увеличиваются до размеров, которые не имеют анатомического смысла, и превращаются в автономные узлы, живущие отдельно от всего остального. Лицо перестаёт быть центром. Оно ничем не важнее локтя, ребра или коленной чашечки. В результате перед зрителем оказывается не человек, а его пустая оболочка. Форма сохранена, но внутри неё ничего нет. Шиле фиксирует сам факт разрушения, не предлагая никакой компенсации.
Эгон Шиле «Карл Цаковсек» 1910 г.
Орнаментальная деформация
Разрушение нормы не происходит само собой. У Шиле есть конкретный инструмент, и этот инструмент орнаментальная деформация. Чтобы понять, как он работает, нужно сначала вспомнить, что такое орнамент в классическом понимании. Орнамент это повторяющийся узор, который организует поверхность, создаёт ритм, но не претендует на то, чтобы стать самой поверхностью. У Климта орнамент именно такой: он покрывает фон, одежду, даже тело, но всегда остаётся отдельным слоем. Зритель видит границу между узором и плотью. У Шиле этой границы нет.
Эгон Шиле «Мать с двумя детьми II» 1915 г.
Шиле не отказывается от орнамента. Он берёт и применяет его к анатомии. Ребра у Шиле превращаются в механическую насечку. Это уже не кости, прикрытые кожей, а серия параллельных линий, которые разрезают грудную клетку поперёк. Линии не следуют за объёмом тела, они идут по прямой, словно нарисованные по линейке. Тело оказывается расчерченным, как чертёж. Локти и колени больше похожи не на суставы с сложной анатомией, а на жёсткие угловые конструкции, похожие на сломанные архитектурные фермы или стропила. Шиле подчёркивает угол, делает его острым, почти болезненным. Вместо плавного перехода от плеча к предплечью он рисует резкий излом. Сустав перестаёт быть местом соединения двух частей тела и становится независимым геометрическим событием.
Особенно заметна орнаментальная деформация в том, как Шиле рисует кисти рук и стопы. Пальцы у него это не фаланги с суставами, а сплетённые узлы, линии, которые пересекаются, закручиваются и уходят в разные стороны. У этих узлов нет анатомического смысла. Нельзя сказать, где здесь большой палец, где мизинец, где сустав. Это чистая геометрия, наложенная на ту часть тела, которая у Климта всегда оставалась самой живой и выразительной. У Климта кисть руки могла сказать больше, чем лицо. У Шиле кисть превращается в орнаментальную закорюку, которая дергается сама по себе.
Эгон Шиле «Автопортрет с физалисом» 1912 г.
Орнамент перестаёт быть украшением. Он больше не создаёт ритм и не делает поверхность привлекательной. Он становится каркасом. Зритель видит, что фигура держится только за счёт этих линий, углов и насечек. Если их убрать, тело потеряет форму. Но если их убрать, то и смотреть будет не на что, потому что под ними нет привычной анатомической плоти. Орнамент у Шиле не декорация, а инструмент анализа. Он не покрывает тело, он его раскладывает на составляющие. Кожа, мышцы, объёмы заменяются пересекающимися линиями. То, что должно было быть живым телом, превращается в набор графических элементов. Это и есть орнаментальная деформация: анатомия становится узором, а тело чертежом.
Эгон Шиле «Стена дома на берегу реки» 1915 г.
Эгон Шиле «Портрет Альберта Париса фон Гютерсло» 1918 г.
Картина переосмысляет «Поцелуй» Климта. Вместо прекрасных влюблённых здесь кардинал и монахиня в судорожных, неестественных объятиях. Женщина испугана и отвернулась. Красный и чёрный это цвета страсти и смерти. Работа стала выпадом против церкви после тюремного заключения художника. Те, кто должны служить Богу, одержимы тем же запретным желанием. Любовь здесь не красота, а мука и лицемерие.
Шиле изобразил себя в позе распятого Христа. У него дикий взгляд и взъерошенные волосы. Тело истощённое и угловатое, руки неестественно вытянуты. Оно передаёт не внешность, а душевное состояние.
Эгон Шиле «Провидец II» 1911 г.
Трагическая пародия
Шиле не высмеивает Климта. Его работы не являются карикатурой. Однако они функционируют как пародия в формальном смысле этого слова. Пародия здесь понимается не как насмешка, а как приём, при котором один визуальный язык используется для производства противоположного смысла. Шиле говорит на языке рациональной анатомии и орнамента, но применяет его так, что результат оказывается обратным исходному назначению этого языка.
Рациональный жест должен был демонстрировать управляемое, целостное, разумное тело. У Шиле тот же язык показывает тело неразумное, разорванное, лишённое внутреннего контроля. Это трагическая пародия. Она не смеётся над оригиналом, а обнаруживает его невозможность. Шиле констатирует, что язык рациональной анатомии перестаёт работать, когда исчезает вера в целостного человека.
