Рубрикация
- Концепция исследования
- XVII–XVIII века: кукла как двойник
- XIX век: кукла как зловещий свидетель
- XX век: манекен как главный герой
- Вывод и заключение
Концепция исследования
На занятиях по курсу «Проблема репрезентации в изобразительном искусстве» мы подробно разбирали, как живопись Нового и Новейшего времени решает проблему репрезентации. От барокко, стремившегося создать убедительную иллюзию реальности, до модернизма, который от этой иллюзии отказался, — везде стоял вопрос о том, что значит изображать мир и человека. Кукла занимает неоднозначное положение. Она выглядит как человек, но не является им. У нее есть лицо, тело, иногда одежда, но нет жизни, взгляда и сознания. Когда живописец вводит такую фигуру в картину, он сталкивается с нестандартной задачей: ему нужно изобразить нечто, что само по себе уже является изображением, искусственной копией человека
Репрезентация здесь как бы удваивается: картина изображает куклу, а кукла изображает человека
Если проследить, как менялось место куклы и манекена в живописи на протяжении четырех столетий, становится заметна определенная логика. В XVII–XVIII веках кукла обычно сопровождает ребенка на портрете. Это атрибут, напоминание о хрупкости жизни. В XIX веке кукла начинает вызывать тревогу. Появляется ощущение, что она не просто игрушка, а двойник, и двойник этот пугает. К началу XX века манекен выходит на первый план. Он больше не привязан к ребенку, не является чьим-то спутником. У него нет лица. Он стоит сам по себе и смотрит пустыми глазами на зрителя. А к середине столетия, в работах сюрреалистов и послевоенных художников, манекен выходит на первый план и нередко полностью заменяет живого человека в композиции
На мой взгляд, эта эволюция не случайна. Она отражает более общий процесс — постепенный кризис традиционной репрезентации человека. Живопись как будто теряет веру в то, что человека можно изобразить целостным, осмысленным и живым. И куклы с манекенами оказываются теми фигурами, через которые эта потеря веры визуально «проговаривается»
Таким образом, моя тема не про кукол как таковых. Она про то, как через куклу и манекен живопись на протяжении XVII–XX веков осмысляла свои собственные границы: где кончается изображение живого и начинается изображение мертвого, где проходит черта между портретом и муляжом, между искусством и разговором о том, что такое человек
Главная гипотеза
Эволюция образа куклы и манекена в европейской живописи XVII–XX веков не является случайным сюжетным мотивом, а отражает фундаментальный кризис репрезентации человека: от атрибута, помогающего изобразить человека, до пустой формы, которая его заменяет, фиксируя постепенное исчезновение субъекта из поля зрения искусства
Принцип отбора материала
При отборе произведений я руководствовалась двумя критериями:
Первый: в работе должна присутствовать кукла или манекен, выполняющие смысловую, а не просто декоративную функцию.
Второй: произведение должно подчеркивать стирание границы между живым и неживым — через сопоставление человека и куклы, через уподобление человека манекену или через полную замену человеческой фигуры ее искусственным двойником
Принцип рубрикации исследования
Исследование делится на три раздела.
Первый раздел — «Кукла как атрибут, двойник и наставник». Здесь рассматривается живопись XVII–XVIII веков, где кукла фигурирует в детском портрете как символ воспитания, зеркало взрослого мира и напоминание о бренности. Анализируются работы Веласкеса, Стена и Грёза.
Второй раздел — «Кукла как симптом: тревога и гротеск». Он охватывает рубеж XVIII–XIX веков, когда кукла перестает быть нейтральной игрушкой и начинает вызывать ощущение жуткого. В центре внимания — Гойя и Энсор.
Третий раздел — «Манекен как пустота вместо лица». Речь идет о начале XX века и работах де Кирико и Бэкона. Манекен здесь лишается лица и становится философской фигурой
Кукла как двойник
Диего Веласкес «Первый портрет инфанты Маргариты», 1654 Диего Веласкес «Портрет инфанты Маргариты в белом», (Маргарите шесть лет), 1656
Художник словно любуется малюткой и с трепетом предает на холсте еще коротенькие мягкие волосики, и круглые детские щечки. Девчушка еще так мала, что одета в платьице без кринолина, но богато отделанное. В таких ходили в те времена как девочки, так и мальчики. [1]
Для того, что бы облегчить участь маленькой модели во время долгого позирования, живописец позволил девочке опереться о стол ручонкой, а во вторую она взяла веер - "совсем как взрослая". Выражение лица говорит о недовольстве и возмущении ребенка, оторванного от своих привычных игр и забав, а еще установленного в неудобную позу на долгое время. В результате получился портрет одновременно и парадный, и удивительно живой, что весьма характерно для всех изображений Маргариты кистью Веласкеса. [1]
На картине инфанта Маргарита держит в правой руке небольшую трость. Это не игрушка, это атрибут. Ребенок, который должен стать королевой, уже играет роль взрослой, и эта «игра» визуализируется через предмет. Девочка сама выглядит как драгоценная, искусно сделанная кукла
Огромный колоколообразный подол и неестественно светлая кожа делают девочку двойником куклы. Она словно манекен, на который надето парадное платье. Из-за этого возникает визуальное и мысленное метание между «живым ребенком» и «репрезентацией статуса». Обратим внимание на взгляд девочки. Он рассеян, она смотрит сквозь зрителя. Веласкес намеренно подчеркивает эту отстраненность, ставя ребенка в ряд с другими ценными предметами при дворе. Это классический пример того, как кукла (ребенок, который выглядит как кукла) служит напоминанием о хрупкости и марионеточной природе человеческой жизни
Ян Стен, «Праздник святого Николая», 1626–1679
На этой картине художник проявил свои способности рассказчика, бытописателя и наблюдателя человеческих характеров. Он изобразил сцену из жизни бюргерской семьи, которая встречает день Святого Николая, празднуемый католиками, к которым принадлежал художник. [2]
Мать, сидящая в центре, протянула руки к девочке, весело смеется: девочка получила в подарок куклу и ведерко со сладостями. Рядом мальчик радуется подаренной клюшке и мячику, а его брат, стоящий слева, плачет: он нашел в своем ботинке розги «в награду» за непослушание. Сестра-подросток показывает другим этот ботинок, а бабушка, которая изображена на заднем плане, ласково улыбается и манит бедолагу пальцем, отдергивает штору: за ней, пожалуй, спрятан подарок, который понравится внуку. [2]
Кукла здесь работает как визуальный маркер «хорошего поведения». Это атрибут ребенка, получившего одобрение со стороны взрослого мира
Бабушка, которая «манит бедолагу пальцем и отдергивает штору» — это скрытая демонстрация куклы как «наставника». Бабушка здесь — хранительница ритуала и представитель старшего поколения. Она знает, что подарок есть, но сначала нужно пережить наказание. Кукла в этой картине есть не только у девочки, она также присутствует в нарративе как обещание. Все дети в этой сцене находятся в процессе становления. И кукла является конечной точкой этого становления
Жан-Батист Грёз «Девочка с куклой», 1725-1805
На картине изображена девочка переходного возраста, она не совсем ребенок, но еще не взрослая женщина. Девочка уже не играет активно — она задумчива, даже немного сердита, а её руки лежат на столе без движения. Для Грёза кукла — это атрибут уходящего детства. Девочка смотрит не на куклу, а на зрителя, словно он сейчас эту куклу заберет. Она прощается с игрушкой. Кукла — это метка времени, как знак того, что репрезентация человека меняется: ребенок становится девушкой, а кукла остается маленькой копией её детского прошлого
Кукла, лежащая на руке девочки, буквально копирует позу и тип лица самой девочки, и даже цвет одежды — коричневый и белый совпадают
У куклы такое же бледное лицо, те же щеки, тот же головной убор. Девочка держит куклу почти как младенца — но младенец этот сделан из дерева и ткани. Это двойник. И прощается она именно со своим двойником: с собой юной, наивной и любящей играть в куклы девочкой.
Грёз, вместе с Веласкесом и Стеном, закрывает ту эпоху, где кукла была частью нормального, объяснимого мира. Уже после него придет Гойя, и кукла станет орудием страха и кошмара. Но у Грёза она остается наставником, хотя и грустным
Кукла как зловещий свидетель
