А что если бы простой советский художник из шестидесятых, как современный блогер, смог бы ретроспективно поделиться своей поездкой не абы куда, а в Италию! Он бы моментально стал популярен как среди друзей, коллег, так и, скорее всего, всего города. Проект «Моя Италия 1964» предлагает пофантазировать на тему того, как бы этот тревел-дневник выглядел на примере поездки ростовской художницы Ирины Чарской в Италию.
Я давно заметила за собой одну слабость: как только случится в жизни что-нибудь по-настоящему необыкновенное, мне непременно хочется это записать и зарисовать, хотя бы наспех, хотя бы урывками. Не только на памяти. Память у человека ненадёжна: иное преувеличит, иное приглушит, а самое драгоценное иногда припорошит повседневностью, будто пылью. А мне хочется сохранить не только то, что я увидела, но и как именно увидела: с каким сердцем, с какой тревогой, с каким удивлением.
Потому и решилась записать эту поездку — первую мою заграничную, невероятную, почти небывалую в моей жизни.
Пролог. Перед отъездом: Москва, документы, тревога и почти невозможность самой поездки
Все началось с тревожной телеграммы от Миры: «Ириночка! Срочно телеграфируй свои анкетные данные в отдел кадров, так как они не получили твоих документов. Ты в основном списке, деньги посылать не надо, приедешь — отдашь...» Я перечитала ее несколько раз. В этих нескольких строках было все: и радость, что я в основном списке, и страх, что из-за недостающих бумаг поездка может сорваться. Началась спешка — звонки, сборы, дорога в Москву, последние формальности. В гостинице «Метрополь» уже чувствовалось это особенное преддорожное напряжение: чемоданы, папки, люди, которые еще стоят на своей земле, а мысленно уже перешагнули ее границу.
Я не чувствовала себя туристкой. Для меня это была первая заграничная командировка, да еще художественная. В сорок один год за плечами у меня были война, эвакуация, голодные годы, работа, учеба, вся трудная школа нашей жизни, и потому мысль о Европе давалась мне не легко, а с осторожностью. Мне было не страшно, а скорее тревожно: как я увижу этот чужой мир, давно любимый по именам — Леонардо, Тициан, Джотто, Рафаэль?
Но, вероятно, именно это внутреннее волнение и было самым верным знаком того, что поездка действительно начинается!
Париж. Подарок судьбы из-за тумана
В Париж мы попали по чистой случайности, вернее, по милости тумана. Самолет задержался, в Милан мы уже не успели, и вдруг нам подарили целый день в городе, о котором я и думать себе не смела как о чем-то близком.
Чудо какое-то — я в Париже.
Поселили нас в маленькой, современной гостинице Astre. Окно моего номера выходило на узкую улицу, а прямо напротив, наискосок, был кафе-бар Edouard VII. Я долго стояла у окна и смотрела на людей у стойки. Они были совсем не театральные, не «заграничные» в том выдуманном смысле, а простые, очень живые, чем-то даже похожие на москвичей. И от этого становилось еще удивительнее: я в Париже, а жизнь идет как жизнь, только с другим светом, другим камнем и другим воздухом.
Мы шли по rue Caumartin, вышли на бульвар Капуцинок, потом к площади Согласия с ее египетским обелиском и аллегорическими фигурами, дальше — Елисейскими полями к площади Звезды, где стоит Триумфальная арка и могила Неизвестного солдата. Потом были Сена, Консьержери, Нотр-Дам, Лувр, арка Каррузель, Люксембургский сад. Все это я видела с тем особенным чувством, какое бывает, когда город узнаешь, словно он долго жил в тебе по книгам и вдруг стал явью.
К одиннадцати вечера многие улицы уже пустели, и это меня удивило. Но там, где были танцы, мюзиклы, огни и театры, толпа еще держалась густая, праздничная. Париж открылся мне легко, светло, почти ошеломляюще.
И долго потом я помнила это простое счастье: стоять у окна, смотреть на кусочек чужого города и знать, что все это происходит со мной наяву.
Милан. Вход в Италию
Из Парижа мы прилетели в Милан и поселились в гостинице Ambrosiano на улице Santa Sofia. Милан сразу показался мне городом очень современным, деловым, шумным. После Парижа в нем было меньше легкости и больше внутренней собранности. Я все время думала о том, что этот город совсем недавно пережил войну и разрушения, а теперь заново отстроен, словно собрал себя по камню, по кирпичу, по стеклу.
Вечером в гостинице пили сухое красное вино, и мне казалось, что Италия начинается именно здесь — не с древности, а с этого нового большого города, который уже живет полной жизнью.
Конечно, мы увидели Миланский собор. Он производит впечатление и величиной, и кружевным узором белого камня. Потом была Sant’Ambrogio с ее древним, строгим обликом, особенной глубиной.
Такие вещи трудно описывать: стоишь перед тем, что столько раз видел в книге, и вдруг понимаешь, что никакая репродукция к этому не готовит. В Брере особенно запомнились Рафаэль с «Обручением Девы Марии», Джованни Беллини и старые мастера, которых здесь видишь почти вплотную.
В Santa Maria delle Grazie я увидела «Тайную вечерю» Леонардо. В Castello Sforzesco смотрела Pietà Rondanini Микеланджело — позднюю, почти тающую в камне.
Где-то среди этих дней была и выставка «Досуг», отмеченная мной тогда почти мимоходом, как одна из примет города. Но важнее осталось другое: я много ходила по Милану, смотрела улицы, дома, движение, делала городские зарисовки. Уже тогда мне хотелось удержать этот ритм — сочетание послевоенной новизны, деловой спешки и старого искусства.
1. Дворик. Милан. Бумага, гуашь. 57×82. 1964 2. Парковка. Бумага, гуашь. 80×60. 1964 3. Солнечный день в городе. Бумага, гуашь. 80×57. 1964
Милан остался у меня как город, где война уже проиграна камню, труду и времени.
Верона. Остановка как карандашный набросок
Верону мы увидели проездом, почти без остановки, и, может быть, именно поэтому она осталась у меня как быстрый карандашный набросок. Очаровательный средневековый городок, тихий, с чудным воздухом и каким-то удивительным чувством старой, собранной жизни. В центре виднелась древняя римская арена.
А особенно мне запомнились ворота с зубцами — точно такими, как на кремлевской стене в Москве.
