Иди и смотри: Почему мы наблюдаем за ужасом?

1. Вступление. Где тут возвышенное?
2. Визуальная составляющая. Кадры, которые внушают ужас. а. Флера попадает в кошмар... б. ...это кошмар для всех людей.
3. Звуковое сопровождение. На войне не бывает тишины.
4. Историческая справка. Реальная трагедия и история съемки.
5. Заключение. Я никогда это не пересмотрю.
6. Источники.

Впервые я посмотрела фильм “Иди и смотри” в седьмом классе. В столь юном возрасте эта картина вызвала у меня исключительно ужас, тогда я не поняла, почему что-то настолько страшное и бесформенное, люди называют великим. После, когда пересмотрела фильм в осознанном возрасте, я испытала те чувства, о которых говорят критики в своих рецензиях: “Кино, выворачивающее тебя наизнанку и навсегда остающееся в памяти.” (1) Но я все еще не понимала, почему создается такой эффект... На свете снимали фильмы и более кровавые, и более жестокие. Но почему именно «Иди и смотри» оставляет после себя не просто ужас, а странное восхищение, почитание и вместе с этим нежелание когда-либо пересматривать его снова?

Когда я стала изучать “Критику способности суждения”, такие чувства обрели ясность. Оказалось, что Кант описал этот парадокс еще в XVIII веке, назвав это удовольствие через неудовольствие. Он положил это явление в основу своей философии о возвышенном – о величественном и вместе с этим пугающе необъятным.

Кант описывает твердое различие между прекрасным и возвышенным. «Прекрасное учит нас любить что-либо, даже природу, без всякого интереса, возвышенное — высоко ценить его даже вопреки нашему (чувственному) интересу». (2) Прекрасное у Канта не требует какой-либо оценки помимо эстетической, в нем важно именно созерцание, в то время как возвышенное нуждается в отклике разума, нуждается в нашей заинтересованности. Возвышенное являет собой нечто большее, чем красота, которую мы можем охватить своим взглядом. Бесконечное небо вызывает у нас чувство восхищения именно своей необъятностью, которая и пугает, и притягивет. “Возвышенное как суждение -- это осознание разумом своих границ и одновременно его способности вместить то, что для него безгранично, что он целиком не ощущает.” (3)

Итак, с разницей между прекрасным и возвышенным разобрались. Но при чем же здесь “Иди и смотри”? Прекрасное – созерцание, возвышенное – разум и нравственный ответ. И именно этого ответа и требует от нас фильм Климова. Он не позволяет остаться в стороне, закрыть глаза на весь мрак, о котором рассказывает. “Иди и смотри” заставляет зрителя ужасаться, осмыслять и приходить к тяжелому моральному диалогу с самим собой. В этом исследовании я разбираю приемы, при помощи которых фильм создает такой яркий отклик у аудитории, и анализирую их с точки зрения кантовского суждения о возвышенном.

Фильм поделен на две части. Первая концентрируется на эмоциях главного героя, его личном страхе и боли (во многом по этому она мне ближе). Вторая больше внимания уделяет ужасу войны в массе. Эмоции героя здесь являются как бы отражением чувств всех людей, подверженных этому аду.

“Иди и смотри” начинается со сцены, в которой мальчик Флера и его приятель ищут в песке на месте прошедших боев оружие. Герой полон решимости стать партизаном. Мальчишки по-ребячь дурачатся и пародируют старика, который хочет их прогнать. После чего ребят с оружием замечает вражеский самолет (это важная деталь, на которую я еще буду ссылаться). Сами по себе кадры маленьких детей, ищущих что-то среди следов сражения, с первых секунд задают настроение фильму. Зрителю становится некомфортно от непосредственной близости столь противоречивых вещей: невинных детей и войны, самого страшного, что есть в нашем мире. На этом моменте мы уже не можем просто созерцать эту картину. Нам хочется оградить чистый разум ребенка от чего-то жестокого, хочется, чтобы эти мальчики ходили в школу и играли с друзьями, а не задумывались о том, как вступить в ряды партизанов. Один из признаков кантовского "возвышенного" в сцене -- гордость за этих детей, смешенная с тоской. Да, нам все так же грустно, что война отняла у них детство, но вместе с этим мы питаем к ним уважение, ведь уже в столь юном возрасте их сердца полны желания защитить свою родину.

Следущая сцена – сцена прощания Флеры с матерью и сестрами перед уходом в лагерь партизан. Она мне показалась одной из самых эмоциональных в фильме. Мама мальчика в истерике. Она понимает, что отпустить сына на войну значит скорее всего больше никогда его не увидеть. Она не может представить свою жизнь без него и дает ему в руки топор со словами “Заруби тогда нас прямо сейчас”, настолько она в отчаянии. Ее реакция обусловлена не только переживанием за жизнь сына, но и страхом беззащитности во время войны. Маленькие сестренки Флеры в начале улыбаются, еще не осознавая, что происходит. После, когда они видят слезы мамы, тоже начинают плакть, потому что понимают: случилось что-то страшное. Метания матери, которую разлучают с сыном, не поддаются описанию. Для женщины нет кошмара страшнее, чем потерять ребенка, и именно на этот ужас войны здесь указывает “Иди и смотри”. Мать мечется подобно загнанному в угол животному, но эта "звериная" истерика парадоксально делает ее в наших глазах наоборот более человечной и живой. Необъятное чувство сострадания к героине, которую лишают самого главного в ее жизни, и есть тот нравственный отклик, которого от нас требует возвышенное. Мы просто не можем отвернуться от этой несчастной женщины.

Флера попадает в лагерь к партизанам, которые готовятся отправиться на вылазку. Мальчика не берут вместе с остальными. Обиженный, он уходит в лес и встречает девочку Глашу. Они плачут, но после их рыдания перерастают в смех. Флера спрашивает девочку, зачем она перед строем вырядилась “як на фэст”*. Это очень важный вопрос для нашего разбора с точки зрения деления на возвышенное и прекрасное. Здесь Флера, как и зритель, еще может обращать на материальные вещи, такие как красота платья.

• як на фэст (бел.) - как на праздник

Глаша рассказывает о себе, ее речь непоследовательна, почти несвязна. Она говорит о том, что генерал пожалел мальчика, что не взял его с собой, говорит о своем желании “любить и рожать”. Флера находится в недоумении от ее рваных слов, злится, что из-за возраста его ни во что не ставят даже на задание не берут. В этой сцене напряжение создается за счет приближения камеры к лицам героев. Нарочито длинные кадры крупного плана Глаши, которая низким отчаянным тоном говорит о важных для нее, но неуместных в военное время желаниях, пугают и оставляют неприятный осадок. Акцент делается и на эмоциях мальчика. На его лице читается смесь ужаса и непонимания.

Внезапно в лесу раздается грохот выстрелов и взрывов – началась авиабомбежка. Герои убегают глубже в лес, чудом оставшись в живых. Флера контужен, он подвернул ногу, у него звенит в ушах (об этом страшном звуке я еще расскажу чуть позже), несмотря на это он находит в себе силы соорудить небольшой шалаш, чтобы переждать ночь. Он успокаивает напуганную Глашу, говоря о том, что завтра они пойдут в его деревню и найдут командира. Зритель восхищен мужеством героя, который не потерял самообладание, несмотря на весь произошедший ужас. Для зрителя прекрасное окончательно теряет смысл. Больше не имеет значения ни платье Глаши, ни ее растрепанные волосы. Все внимание сосредоточено исключительно на чувстве всепоглощающего страха от пережитого. Наш разум осознает мрак происходящего и вместе с этим стойкость Флеры.

Единственная сцена в фильме, где можно подумать, что события происходят в мирное время, а герои – обычные счастливые дети, это сцена следующего утра. Ребята купаются под дождем, смеются и улыбаются. Глаша танцует под музыку, в кепке Флеры. Такая обманчивая беззаботность придает сцене бóльшую трагичность. Зритель понимает, что дети абстрагируются от вчерашнего кошмара, убагают от него. Здесь возникает чувство схожее с тем, которое мы испытываем при просмотре самой первой сцены на песчаном берегу. Мы снова вспоминаем, что Флера и Глаша не стереотипные герои, а просто маленькие дети, у которых украли право на счастливое детство.

Герои отправляются в родную деревню Флеры в надежде найти там помощь и встретиться с капитаном отряда партизан. Деревня пустует, но все указывает, что люди были тут совсем недавно. Ребята заходят в родной дом Флеры, где видят горящую свечу, теплую еду. Все выглядит так, будто хозяева отошли всего на минуту, но что-то не так. Над разбросанной картошкой кружат мухи, игрушки лежат на полу. Мы вместе с Глашей обращаем на это внимание, и со скрежетом на душе начинаем понимать ужас происходящего. В военное время люди не бросили бы еду, даже если убегали бы в спешке, дети взяли бы свои любимые игрушки. Медленно приходит понимание – люди не ушли. Они мертвы. Глашу выворачивает от этой мысли. Флера выбирает не замечать эти страшные детали, он не может допустить мысль, что его близких больше нет. Это отрицание угнетает нас. Зритель уже мысленно принял факт смерти, а мальчику это только предстоит.

Флера уверен, что люди ушли на остров посреди болта. Он спешит туда и зовет Глашу за собой. Девочка видит у стены дома расстрелянные тела, беспорядочно лежащие друг на друге, которые не замечает мальчик. Он выбирает не оборачиваться, когда слышит крик ужаса Глаши, потому что не хочет это видеть, не хочет чтобы это было правдой. Этот кадр ужасает зрителя, заставляет задуматься о хрупкости жизни. Еще вчера все эти люди провожали мальчика к партизанам, а сегодня они мертвы. Разуму сложно поверить, что вся наша жизнь может оборваться в один миг. Еще сложнее принять, что на войне это мгновение конца жизни становится обыденным. Именно это потрясение, по Канту, выводит нас за пределы простого созерцания, требуя нравственного размышления о хрупкости жизни человека.

Флера тащит Глашу за собой в болото. Он хочет верить, что его близкие там – на острове. Ребята тонут, кричат, у них с трудом получается выбраться. После чего Глаша в истерике говорит Флере прямо в лицо “Они там! Они все мертвы!”, заставляя его столкнуться с жестокой реальностью. Флера, срываясь на плач, продолжает отрицать: “Они здесь!” В нем смешивается желание чтобы девочка была неправа и страх осознания. Боль потери накрывает его лавиной ужаса и ярости. Мальчик душит Глашу, толкает ее в болото. Эти эмоции передаются и зрителю. Сердце сжимается от сострадания и горя.