Больше всего мне интересно существование искусства в не предназначенных для него местах. В малом городе инициировать это существование и легче, и сложнее. Легче — потому что всё пространство и так однородное, ничем не отмеченное, часто брошенное. Сложнее — потому что зажечь искру художественного смысла в обществе почти невозможно. Людей, которые готовы встречаться с неизвестным и непонятным, к сожалению, становится всё меньше и меньше. Здесь разбивается некогда существовавшая надежда на выбор своего пути, свободного от западноевропейских традиций и официальной культурной политики России.
Hothouse #13 — это недавний проект-манифестация нескольких принципов моей художественной практики. Гонзо-кураторство здесь раскрывается через взаимодействие с институциональной структурой (теплица обычной школы), которая превращается в пространство для художественного события.
Ключевым жестом здесь стало случайное соглашение с охранницей — представительницей системы, которая обычно не входит в орбиту искусства. Получение ключей от теплицы и генеральная уборка пространства были актом не просто подготовки, а присвоения и «одомашнивания» чужого, функционального (но в то же время заброшенного) места, возвращая ему символическую ценность и делая его пригодным для художественного высказывания.
Своё вдохновение я нашла в идее художника Дана Субботкина, который в рамках образовательной сессии фестиваля «Трансформация» в 2025 году защищал проект о судьбе школьных теплиц. Некогда активные центры дополнительного образования и живого труда сегодня оказываются в плачевном состоянии, становясь жертвами сокращения уроков, преподавателей и бюджетов. Этот визуально привлекательный, но теперь ни для чего не пригодный архитектурный артефакт и стал для меня вызовом — я решила перейти от ностальгии к реальному действию.
В этом проекте случайный объект (found object) предстает не как единичный артефакт, а как целая среда — теплица (получается, found space). Ее утилитарная функция «выращивания» была переосмыслена как пространство для выращивания события. Я выбрала формат утреннего «кофе-рейва», так как в Железногорске никто на событии такого рода не был. Это нравится, что это перформативная практика, объединяющая бытовой утренний ритуал, танцевальную культуру и выставочный жест. Единственный огурец, оказавшийся на грядке, и работы, развешанные среди растений, становятся «допами» — дополнительными средствами, которые не несут самостоятельной художественной ценности, но, будучи вплетены в контекст, создают сбой, вносят смуту и нарушают привычный порядок восприятия.
"В 5:47 утра мы стояли у запертой школьной теплицы. Нас было немного — человек пятнадцать, не больше, — и мы никак не могли решить, зачем мы здесь и что сейчас должно случиться. Охранница, которую никто из нас раньше не видел, открыла дверь с невозмутимым лицом. Внутри было душно, пахло землёй и прелыми листьями. Вдоль стен — старые стеллажи, посеревшие от времени, а на них — один-единственный огурец, который никто не сорвал. Мы не могли включить музыку — стёкла были слишком хрупкими, и нас попросили соблюдать абсолютную тишину в целях безопасности. Это был кофейный рейв без музыки — мы стояли, пили кофе из бумажных стаканчиков и смотрели на живопись, разложенную между пустыми битыми горшками и дырявыми лейками. Вся эта конструкция казалась идиотской и идеальной одновременно",— Диана Бузуева, участница события
"Было прикольно, всегда об этом мечтал",— Никита Плешков, участник события
Hothouse #13 — это, можно сказать, один из уроков моей воображаемой локальной школы опыта, в которой искусство не производится намеренно по устоявшимся правилам, а случается во взаимодействии с пространством и его обитателями, в доверии к сомнительным форматам и невнятному описанию. Жизнь именно такая.
