Гонзо-кураторство: цикл пространственных практик

В этом смысле гонзо-кураторство наследует важнейшую интуицию группы «Коллективные действия»: вывести искусство за пределы институции, в реальное пространство, и сделать само это перемещение художественным жестом. Для «Коллективных действий» таким пространством стало Киевогорское поле — место, которое воспринималось как элемент сложной системы, обеспечивающей возможность эстетического события.Для меня «пустота» в методе «Коллективных действий» стала практическим инструментом . В их терминологии «пустое действие» — это механизм создания эффекта, когда граница между тем, что является акцией, и тем, что ею не является, становится неопределённой. Именно эту «неопределённость границ» я переношу в гонзо-кураторство, где куратор не отбирает, а принимает, выставка собирается из того, что есть, а искусство становится поводом для встречи. В моей практике пространство провинциального города — его ДК, музеи, заброшенные цеха — становится не фоном, а соучастником. Это позволяет «расколдовывать локальные мифы и лакуны провинциальной идентичности» , порождая горизонтальные связи и институциональную дружбу там, где, казалось бы, нет ничего.

При внутреннем обсуждении практик использовался термин «у аппарата» — состояние особой пространственной чувственности, возникшей у обитателей гомогенного железногорского пространства особым образом. Когда каждый день видишь деревья, небо и одинаковые дома, глаз замечает нюансы и конструирует нарративы автоматически. «У аппарата» — это трансляция своих историй в случайном пространстве случайными средствами.Здесь важно рассмотреть эстетическую и концептуальную связь гонзо-кураторства с проектом TZVETNIK Виталия Безпалова. TZVETNIK появился как рефлексия на то, как интернет-блоги и агрегаторы меняют само устройство искусства: объект больше не требует физического присутствия, а его смысл собирается через фотодокументацию, через выбранный ракурс, через последовательность кадров . В этом смысле TZVETNIK и гонзо-кураторство говорят об одном и том же — о том, что искусство больше не привязано к институции. Разница в том, что TZVETNIK работает на уровне репрезентации (как показывать искусство в сети), а гонзо-кураторство — на уровне производства (как собирать выставку за шесть часов из того, что есть). Но и там, и там куратор перестаёт быть отборщиком и становится тем, кто создаёт условия для появления смысла — в сети или в провинциальном ДК. Оба подхода исходят из того, что искусство сегодня способно на большее, чем просто быть объектом в белом кубе: оно может быть странным, тревожащим, притягательным и при этом существовать в любом пространстве, которое готово его принять.

В гонзо-кураторстве нет куратора в классическом смысле — потому что нет институции, которая бы его санкционировала. Есть человек, который берёт на себя ответственность за сборку, за встречу, за то, чтобы искусство случилось там, где его никто не ждал. Он не отбирает, не интерпретирует и не встраивает работы в нарратив — он принимает, собирает, доверяет месту. Этот жест становится художественным: он производит не объект, а ситуацию.Почему гонзо-куратор, а не гонзо-художник? Ведь по сути метод ближе к художническому жесту — собрать выставку за шесть часов, присвоить случайные предметы, реагировать на пространство. И здесь важно удержать различие: гонзо-куратор не производит объекты, он производит условия для их появления. Он — не автор работ, а автор среды, автор встречи, автор ситуации.Гонзо-кураторство не требует, чтобы кто-то был «куратором», а кто-то «художником». Достаточно, чтобы кто-то взял на себя инициативу — предложил место, собрал людей, принёс найденные объекты на пляж. В этом жесте не больше авторства, чем в том, чтобы собрать камни и разложить их на песке. Но именно этот жест и есть искусство. Он не требует ни холста, ни выставки, ни зрителя. Он требует только действия — и решения, что это действие имеет значение.Трое человек, пришедших на пляж с найденными предметами, не создали ничего нового в материальном смысле. Но они создали ситуацию, которая выпала из бытового контекста и стала видимой — для себя, для случайных прохожих, для тех, кто узнает об этом позже. И в этом смысле они одновременно и художники (потому что совершили жест), и кураторы (потому что организовали среду), и вообще никто (потому что институция не дала им этих ролей). Гонзо-кураторство присваивает себе право называть жесты искусством, а ситуации — выставками. Даже если эта выставка длилась один день и никто её не видел.

В гонзо-кураторстве мы отказываемся от намеренного создания объектов для конкретной локации. Мы не привозим с собой работы, не заказываем инсталляции, не производим новые предметы. Вместо этого мы работаем с тем, что уже есть — с найденными объектами, с пространством как оно есть, с его историей и материальностью. Это не просто практическое решение, а принципиальный жест: мы не хотим добавлять в мир ещё один объект, мы хотим увидеть то, что уже существует, но оставалось незамеченным.Найденные объекты могут быть где угодно — на пляже, в заброшенном цехе, в чулане у друга. Они могут оказаться у художников, у их друзей, у самих себя. Важно не то, кто их создал, а то, как они встраиваются в новую ситуацию, как они начинают работать в новом контексте. Мы не спрашиваем художников «сделай что-то специально для этого места». Мы говорим: «посмотри, что у тебя уже есть, что лежит без дела, что можно принести и показать по-новому». Это экологичный подход не только к ресурсам, но и к отношениям: мы не просим производить, мы просим делиться. Мы работаем с тем, что есть — с пространством, с объектами, с людьми.

"Николай плетёт эту выставочную историю из трёх локонов*, блестящих, как глаза ждущего пса при ночной съёмке.Первый локон – это попытка пригласить на ужин Андрея Монастырского, который никогда не приедет в Железногорск. По сути для него Николай открывает Железногорский Музей Московского Концептуализма. Неудивительная стратегия: в Железногорске, как мы знаем, музеи появляются, как грибы после дождя.Второй локон – изоляционный психоз, который, конечно, ощутил каждый. Выставка в этой ситуации рассматривается как спасение, как призрачная публичность.Третий локон – это критика риторики искусства вовлечения. Пришёл ли кто-то на этот ужин? «Искусство как повод быть вместе» в эпоху карантина оказывается сомнительным проектом. Но Сальков не упрекает. Здесь речь о нежной тоске по пока несбыточному".*Николай же сам не советует носить косы.
Лучше с пробором посередине, – говорит Николай.

Обещай здоровое провинциальное счастье.Никаких персоналок, никогда.Работай с пространством, оставляй все как есть. Растворяй искусство в том, что тебе послал Бог.Выставка за шесть часов. Ты приезжаешь на тачке туда, где можно пособирать искусство, загружаешь и привозишь на место, заранее не зная ни списка художников, ничего, и делаешь выставку за шесть часов.Куратор не отбирает, а принимает.Искусство как повод для встречи: ситуативность и партиципаторность.

Гонзо-кураторство предлагает иную модель производства искусства, в которой создание нового объекта уступает место пересборке уже существующего. Это производство без производства, жест, не требующий материальных вложений, — и в этом его принципиальный антикапиталистический потенциал. Он не нуждается в закупках, транспортировке, хранении; он использует то, что уже есть в пространстве и у участников. Такая экономия становится не вынужденной мерой, а сознательной стратегией, позволяющей искусству возникать там, где для него нет институциональных условий. В этом смысле гонзо-кураторство может быть прочитано как активистский проект, направленный не на создание художественных объектов, а на производство самого события. Оно не стремится стать галереей или резиденцией, а претендует на роль локальной школы — места, где формируется новый опыт взаимодействия с искусством, пространством и друг с другом. И в этом качестве оно становится потенциальным триггером регионального развития, запуская процессы, которые не сводятся к культурной политике, но меняют саму ткань локальной повседневности.